+7 (495) 681-18-23
+7 (495) 681-15-32
ОБЩЕСТВЕННАЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ПОМОЩИ ВЫНУЖДЕННЫМ МИГРАНТАМ
Помощь в цифрах

2012 год



Проведено консультаций

 

1715

Оказано содействие в защите прав

 

997 раз

Предоставлена медицинская помощь 127-и больным на сумму

 

292.095 руб.

Выдано денежных пособий 278 семьям на общую сумму

 

2.732.141 руб.

Получили одежду, обувь и другие предметы домашнего обихода (second hand)

 

около 856 семей

Занятия в Детском центре посещали

 

более 50 детей


Подробный отчёт...

Наши страницы в...




Новое видео
"Гражданское содействие"


(смотреть на Youtube)

Светлана Ганнушкина представляет книгу "Каждый молчит о своем. Истории одной войны"


(смотреть на странице материала)
Посещения

Статьи

Главная » Статьи » Статьи наших сотрудников » И.Подольская

Поэзия и проза Иннокентия Анненского (1-я часть)

     О жизни Анненского известно немного. Подчас мы знаем гораздо больше о поэтах ХIХ и даже ХVIII веков. Внешние факты биографии Анненского как-то таинственно ускользают от исследователя, не даются в руки и, даже выявленные, остаются лишь намеками на что-то более значительное и все еще скрытое от нашего взгляда. Невольно возникает ощущение, что биография Анненского – это его творчество.

     В начале 900-х годов ХХ столетия И.Анненский по просьбе переводчика и коллекционера Ф.Ф.Фидлера написал автобиографию. Она занимает страничку печатного текста, и, пожалуй, самое характерное в ней – легкий оттенок иронии по отношению к самому себе, столь свойственный Анненскому. Здесь есть еще важное указание на время, когда он впервые начал писать стихи, - семидесятые годы ХIХ века. И другое, быть может, основное –  признание поэта в глубокой внутренней связи с поколением людей шестидесятых годов.  Именно эта связь с непреложностью генетического кода обусловила главные особенности творчества Анненского и его отношение к миру и искусству. Поэтому при самых декадентских настроениях, облеченных в изысканные и даже изощренные формы модернистской поэзии начала ХХ века, во всем, написанном Анненским,   отчетливо виден человек с нравственным потенциалом 60-х годов, воспитанный на гражданских стихах Некрасова, «печальник» за униженных и оскорбленных.

Дед идет с сумой и бос,
Нищета заводит повесть:
О, мучительный вопрос!
Наша совесть… Наша совесть…

(«В дороге»)

     П.П.Громов точно определил стержень личности и творчества Анненского. У него, пишет исследователь, «без нравственного начала рассыплется сам стих. Если изъять из лирического субъекта Анненского "совесть”, "память о другом человеке” – моральную ответственность человека за человека, то не будет и стиха Анненского: это не отдельная от всего другого "тема”, но нечто относящееся к основным качествам той души, сквозь восприятие и переживания которой вообще существует стих Анненского»1.

     Нравственное начало лежит в основе и той «потаенной» биографии Анненского, которую составляют не внешние, довольно скудные факты его жизни, а его внутренние, глубоко личные переживания, бывшие неиссякаемым импульсом его творчества. Его духовная жизнь шла по какой-то особой колее,  словно не связанной с внешними обстоятельствами. 23 июля 1908 года Анненский писал своей близкой знакомой Е.М.Мухиной: «Меня жгут, меня разрывают мысли. Я не чувствую жизни… Хорошо… Временами внешнее почти не существует для меня»2.

     Несомненно, биография Анненского – это его творчество. Недаром он почти никогда не датировал свои стихотворения. Для него имела значение не хронология, а внутренняя связь между стихотворениями, их соотношение и соподчиненность.

     И все-таки, если попытаться представить себе облик Анненского, соединив то немногое, чем мы располагаем, нас, прежде всего, поразит одиночество этого человека. Как ни старался В.И.Анненский-Кривич, сын Анненского, показать поэта в своих воспоминаниях в тесном и сплоченном кругу семьи, окруженного друзьями, почитателями творчества и преданными учениками, это не получилось. У Анненского действительно были друзья, и его любили ученики. Правда, запоздалая литературная известность согрела душу поэта лишь в последний год его жизни, но среди друзей и коллег-преподавателей у Анненского и в прежние годы не было недостатка в поклонниках его таланта. Несмотря на это, отчетливее всего видишь трагически одинокую фигуру директора царскосельской гимназии. «Время от времени, - вспоминал Н.Н.Пунин, - мы видели <…> директора в гимназических коридорах; он появлялся там редко и всегда необычайно торжественно. Отворялась большая белая дверь в конце коридора первого этажа, где помещались старшие классы, и оттуда сперва выходил лакей Арефа, распахивая дверь, а за ним Анненский; он шел очень прямой и как бы скованный какой-то странной неподвижностью своего тела, в вицмундире, с черным пластроном вместо галстуха; его подбородок уходил в высокий, крепко-крепко накрахмаленный с отогнутыми углами воротничок; по обеим сторонам лица спадали слегка седеющие пряди волос, и они качались на ходу; широкие брюки болтались вокруг мягких, почти бесшумно ступавших штиблет; его холодные и вместе с тем добрые глаза словно не замечали расступавшихся перед ним гимназистов, и, слегка кивая головой на их поклоны, он торжественно проходил по коридору, как бы стягивая за собой пространство…»3.

     Описание Н.Н.Пунина очень похоже на дошедшие до нас фотографические портреты Анненского. Только взгляд задумчивых глаз поэта, не то устремленный куда-то вдаль, не то сосредоточенный на чем-то важном и сокровенном, совершающемся в его душе, представляет заметный контраст с напряженным выражением фигуры, с общей «накрахмаленностью» облика крупного чиновника министерства народного просвещения. 

     Чувством одиночество пронизаны его стихотворения, критические эссе, письма, трагедии. «Никто и ничей» – пожалуй, он не мог бы точнее передать свое мироощущение (стихотворение «Зимнее небо»). Немного иначе, но об этом же говорил Анненский и в другом стихотворении:

И в сердце сознанье глубоко,
Что с ним родился только страх,
Что в мире оно одиноко,
Как старая кукла в волнах…
(«То было на Валлен-Коски»)

     В письме к А.В.Бородиной, своему другу и отчасти поверенной, от 15 июня 1904 года  Анненский признавался в том, что «несчастен и одинок»4.

     Его одиночество чувствовали люди, мало знакомые с ним, а иногда и вовсе не знакомые. Когда вышла под псевдонимом «Ник.Т-о» первая книга стихотворений Анненского «Тихие песни» (СПб., 1904), А.Блок написал в рецензии о незнакомом ему поэте: «…чувствуется человеческая душа, убитая непосильной тоской, дикая, одинокая и скрытная. Эта скрытность питается даже какой-то инстинктивной хитростью – душа как бы прячет себя от себя самой, переживает свои чистые ощущения в угаре декадентских форм. <…> Хочется, чтобы открылось лицо поэта, которое он как будто от себя хоронит, - и не под наивным псевдонимом, а под более тяжкой маской, заставившей его затеряться среди сотни книг, изданных так же безвкусно и в таком же тумане безвременья. Нет ли в этой скромной затерянности чересчур болезненного надрыва?» 5  

     Б.В.Варнеке – филолог-классик, близкий знакомый Анненского,  писал о нем: «И нигде он не сливался с остальным фоном, не давал чувствовать, что это его настоящая, родная ему среда. Везде он оставался слишком сам собою, слишком непохожим и потому слишком одиноким»6.

     Казалось бы, ничто не предвещало одиночества. Иннокентий Анненский родился 20 августа 1855 года в большой и, по-видимому, дружной семье Федора Николаевича Анненского, в ту пору советника и начальника отделения Главного управления Западной Сибирью7.  Мальчик рос, окруженный заботой матери и старших сестер. Жизнь его складывалась, однако, так, что уже в детские годы он предпочитал чтение забавам с товарищами и чуждался шумных и подвижных мальчишеских  игр.  О годах учения Анненского в Петербургском университете (1875-1879) почти ничего не известно. Между тем именно в это время судьба Анненского неожиданно и резко изменилась. Как это часто бывало в ту пору, студента-филолога, только что перешедшего на третий курс, пригласили репетитором к сыновьям Надежды Валентиновны Хмара-Барщевской. Надежда (или Дина, как называли ее домашние и знакомые) Валентиновна была вдовой. Анненский, вероятно, впервые в жизни страстно влюбился. Свадьбу отложили на два года – до окончания Анненским университета: тридцатишестилетняя вдова не считала возможным выйти замуж за студента. Эти два года ничего не изменили в чувстве Анненского. Незадолго до свадьбы он с несколько инфантильным восхищением писал своей сестре Л.Ф.Деникер: «…моя Дина очень хороша собою: она – блондинка и волосы у нее blond cendre8 с зеленоватым отливом; она светская женщина, т.е. обладает всем тем привлекательным изяществом, которое, не знаю как для кого, а для меня обаятельно. <…> ее ясный ум часто указывает мне, где истина, в том случае, когда мой, ухищряясь, ходит кругом да около. Характер у нее твердый <…>, темперамент нервный без всякого нервничанья, воля сильная, несколько излишне деспотическая и покоряющая. <…> Любит она меня очень сильно и ревнует не меньше. Я ее очень люблю и стараюсь думать, что нисколько не боюсь»9.

     Можно предположить, что твердая воля и деспотический характер жены начали проявляться довольно скоро, и, вероятно, Анненскому стоило немалых усилий сохранить хотя бы известную долю независимости. Они прожили вместе, чуждые друг другу, всю жизнь. Эту чуждость,  более или менее умело скрытую от посторонних глаз, обнаруживают письма Анненского к жене, совершенно отличные от всех других его писем, в которых с такой покоряющей откровенностью он делится своими мыслями, чувствами, надеждами. В письмах к жене Анненский прячется за описаниями природы, картинных галерей, соборов, ресторанных меню и перечнями дорожных расходов. Чувство одиночества, внутреннего неблагополучия нарастало с каждым годом.

     Одиночество обусловило психологию творчества Анненского, сформировало ту идею незавершенности, недосказанности художественного произведения, которая лежит в основе «ассоциативного» метода его поэзии. Эта же идея  весьма своеобразно преломилась в творческом методе Анненского-критика и переводчика. «Поэзия не изображает, она намекает на то, что остается недоступным выражению. Мы славим поэта не за то, что он сказал, а за то, что он дал нам почувствовать несказанное»10. Главное – не то, что сказано, а то, что можно угадать, «почувствовать» за сказанным. Мысль неадекватна слову, слово, произнесенное неадекватно слову воспринятому, - таково в самом прямолинейном виде претворение в художественном творчестве комплекса одиночества.

     С Анненским в русскую литературу пришла тема щемящего одиночества, хотя мотивы его бытовали в ней не одно столетие. В противоположность космическому одиночеству Тютчева и одиночеству предельно обобщенной личности у Баратынского в лирике Анненского страдает от одиночества вполне конкретный человек, с совершенно определенными индивидуальными чертами и в столь же определенной (иногда до мельчайших подробностей) среде обитания. У Анненского одиночество впервые стало всеобъемлющей темой, оно включило в себя другие темы, мотивы, образы, легло в основу концепции жизни и творчества. Человек в творчестве Анненского всегда безнадежно одинок. Он сознает свое одиночество, тяготится им, но не может от него избавиться. Он нимало не похож на романтических героев, «избранников», которые противопоставляли себя миру, чувствовали себя выше людей и, не желая снизойти до них, оставались одинокими. Человек у Анненского как о высшем благе мечтает о соединении с другими людьми и трагически ощущает невозможность этого соединения. Анненский писал о современной ему поэзии, имея в виду, конечно, и свою поэзию, что в ней «мелькает я, которое хотело бы стать целым миром, раствориться, разлиться в нем, я, замученное сознанием своего безысходного одиночества, неизбежного конца и бесцельного существования; я в кошмаре возвратов, под грузом наследственности,  я среди природы, где, немо и незримо упрекая его, живут такие же я, я среди природы, мистически ему близкой и кем-то больно и бесцельно сцепленной с его существованием»11.

     В лирике Анненского к слиянию с окружающим миром стремятся люди, вещи – все в жизни и природе. Но это слияние – всегда только мечта, дразнящая своей недоступностью, недостижимостью. Слиянию всегда что-то препятствует: между людьми и вещами, аллегорически замещающими людей, есть или возникает роковая, непреодолимая грань. Анненский пишет об облаках: «Безнадежно, полосками тонкими, / Расплываясь, друг к другу все тянетесь…» («Облака»). Или о парусах: «Сгорая, коснуться друг друга / Одним парусам не дано…» («Два паруса лодки одной»). Или о том же в стихотворении «Месяц»:

Этот мартовский колющий воздух
С зябкой ночью на талом снегу
В еле тронутых зеленью звездах
Я сливаю и слить не могу…

     Одиночество может быть преодолено лишь на миг, но за этим кратким мигом счастья (или иллюзии счастья) последует горькое разочарование; одиночество станет еще трагичнее. В миге счастья для Анненского всегда заключено отравляющее его предчувствие разлуки, мучительное сознание того, что это только миг. Поэтому счастье, как и бесконечность, - «только миг, / Дробимый молнией мученья». В счастье любви или в преодолении одиночества у Анненского никогда нет полноты. Человек в его лирике настороженно вслушивается в себя, пристально всматривается в окружающий мир, словно пытаясь угадать контуры грозящей ему беды.

«Не правда ль, больше никогда
Мы не расстанемся? довольно?..»
И скрипка отвечала да,
Но сердцу скрипки было больно.
(«Смычок и струны»)

     Связь, соединение, встреча всегда трагически безнадежны, в них обреченность и тот надрыв, который так чутко уловил Блок. Трагизм рефлектирующего героя Анненского и в том, что он проецирует свои ощущения на окружающий мир и ему кажется, будто страдает не только он, но и все в этом мире вторит его мыслям и чувствам. Поэтому параллельно духовной жизни человека в лирике Анненского возникает ее отражение в «вещном мире» (определение Л.Я.Гинзбург)12, обретающем какую-то странную, несвойственную ему духовность. Вещь, неодушевленный предмет становятся не просто двойником человека или его тенью, но его alter ego13. И странное дело: чем подробнее описана сама плоть «вещи», чем больше материализуется ее «образ», тем явственнее проступает в ней духовное начало. Вот поэт создает почти физически ощутимое изображение капель: «Дрожа набухают оне / И падают мерно и четко». И вдруг эта «набухающая» плоть оборачивается человеческим, духовным, уязвимым:

И мнится, я должен, таясь,
На странном присутствовать браке,
Поняв безнадежную связь
Двух тающих жизней во мраке.
(«Тоска медленных капель»)

     Анненский достигает изощренной психологической виртуозности в изображении тех «пограничных» состояний, когда встреча, только что произошедшая, связь, только что осуществившаяся, оборачиваются разлукой и какой-то томительной печалью. «Томление», «тоска», «безысходность» – не только лексические доминанты, но и основная гамма чувств таких стихотворений.

Сейчас кто-то сани нам сцепит
И снова расцепит без слов.
На миг, но томительный лепет
Сольется для нас бубенцов.
………………………………
Он слился… Но больше друг друга
Мы в тусклую ночь не найдем…
В тоске безысходного круга
Влачусь я постылым путем…
(«Тоска миража»)

     Между тем, хотя «миг встречи» («Тоска кануна») всегда словно обесценен разлукой, в самой неслиянности для Анненского, без сомнения, есть какое-то томительное (употребляя его же фразеологию) обаяние. Он не только с глубокой печалью осознает невозможность слияния, но и страшится его осуществления. Его гармония – это гармония незавершенного и неслиянного. В этом для Анненского и диалектика жизни с ее взлетами и падениями, с ее устремлением к идеалу и только минутным, часто иллюзорным приближением к нему, с вечными попытками постижения истины, волнующе-прекрасной и непостижимой. Награда для Анненского – не в обладании истиной, а в приближении к ней, ибо не самая истина, а тернистый путь к ней формирует человека и его убеждения.

     Да и могло ли быть иначе для человека, который написал: «Для меня peut-etre14 не только Бог, но это все, хотя это и не ответ, и не успокоение… Сомнение…Бога ради, не бойтесь сомнения…Останавливайтесь, где хотите, приковывайтесь мыслью, желанием к какой хотите низине, творите богов и горе и долу – везде,  но помните, что вздымающая нас сила не терпит иного девиза, кроме Excelsior 15…” (письмо к Е.М.Мухиной от 17.Х. 1908 года)16.

     Не  потому ли в слиянии для Анненского – утрата иллюзии, а ощущение счастья – только в приближении к нему, только в «чадной» надежде на его осуществление? Его кредо – «невозможно», - недаром он так дорожил стихотворением с этим названием, и была большая доля правды в том, когда Анненский, полушутя, признавался, что в кипарисовой шкатулке (где хранились его стихи), «кроме "Невозможно” в разных вариациях» ничего нет (письмо к С.А.Соколову от 16.1. 1907 года)17. Это, в самом деле, одна из основных тем  стихотворений Анненского, а вместе с тем одна из очень личных и мучительных для него проблем. В стихотворении «Я люблю» он сказал об этом с несвойственной ему энергией убежденности:

Я люблю все, чему в этом мире
Ни созвучья, ни отзвука нет.

     В мире, где все проникнуто дисгармонией, разобщено и одиноко, только на миг возможна встреча, соединение, сцепление, связь. Но есть и другой мир, в котором существует не связь, а слияние, то есть высший из осуществимых пределов соединения:

И, лиловея и дробясь,
Чтоб уверяло там сиянье,
Что где-то есть не наша связь,
А лучезарное слиянье…
(«Аметисты»)

     Этот мир, где возможно слияние, манит своей недоступностью, он хрупок и призрачен, прикосновение к нему разрушает его. Об этом написано одно из лучших стихотворений Анненского «Свечку внесли».

     Об Анненском не раз писали как о поэте смерти. Сквозь его поэзию и критическую прозу и в самом деле проходит тема смерти, а также связанные с нею увядание, угасание, томление. Смерть для Анненского – апофеоз разлученности души и тела. Как у Тютчева «души смотрят с высоты на ими  брошенное тело», так и у Анненского душа смотрит на тело, точно фиксируя мельчайшие подробности оставленного ею мира. И забытый рояль, и не оторванные листки календаря, и часы, продолжающие жить какой-то уже бессмысленной и даже отчасти вызывающей жизнью, и подушка кислорода «с рожком для синих губ» – все эти детали, нагромождаясь, создают враждебный душе, совершенно отъединенный от нее «ужас тела» («У гроба»).






1Громов П.П. Блок, его предшественники и современники. М.-Л., 1966. С.227.
2Анненский И. Книги отражений. М., «Наука», 1979. С.479.
3Цитирую по изд.: Памятники культуры. Новые открытия. – Л., 1983. С.137.
4Анненский И. Книги отражений. С.457.
5Блок А. Собр.соч. В 8 т. Т.У. М.-Л., 1962. С.620-621.
6Варнеке Б. Анненский. (Некролог). – Журнал министерства народного просвещения. 1910, №3. С.47.
7О биографии И.Анненского см. подробнее: Федоров А. Иннокентий Анненский. Личность и творчество. Л., 1984. С.3-75.
8Светло-пепельные (франц.)
9РГАЛИ, ф.6, оп.1, ед.хр.282. Опубликовано впервые: Кривич В. И.Анненский по семейным воспоминаниям и рукописным материалам. – Литературная мысль. 3. Л., 1925. С.224-225.
10РГАЛИ, ф.6, оп.1, ед.хр.14, л.35 об.3
11Анненский И. Книги отражений. С.102.
12См. главу «Вещный мир» в кн.: Гинзбург Л.Я. О лирике. Л., 1974. С.311-353.
13Другое я (лат.).
14Может быть (франц.).
15К вершинам (франц.).
16Анненский И. Книги отражений. С.481.
17Там же. С.473.



Категория: И.Подольская | Добавил: Администратор (03.12.2009)
Просмотров: 2824 | Теги: творчество



ЧИТАТЬ КНИГУ
Каждый молчит о своём: истории одной войны

ХОТИТЕ ПОМОЧЬ?

Если Вы хотите помочь беженцам или мигрантам, оказавшимся в тяжёлой жизненной ситуации, это можно сделать самыми разными способами.

Мы с радостью примем пожертвования в виде продуктов, детского питания, одежды, предметов первой необходимости, а также денежную помощь.

Вы можете принять участие в нашей работе в качестве волонтёра — если у Вас есть свободное время, а также качества, необходимые в нашей работе.


подробнее
НА ТЕБЯ НАПАЛИ

из-за национальности, веры или цвета кожи? 
Звони на телефон информационной линии!

 

Мы можем оказать: юридическую помощь (услуги адвоката), медицинскую помощь, психологическую помощь.


ВАЖНО!

ТРЕБУЕТСЯ ВАША ПОМОЩЬ!


Нужны мобильные телефоны





Помогите собрать детей-беженцев в школу




ВАКАНСИИ


Приглашаем волонтёров
для занятий русским языком
со взрослыми беженцами из Афганистана и Африки.